Ленинградский проспект, дом 17

+7 (495) 308-17-17
+7 (905) 516-99-10
24док
вос

Взгляд (на) Гранрийе

В связи с тем что один из наиболее интересных режиссеров современности Филипп Гранрийе недавно предоставил миру свою новую инсталяцию White Epilepsy, а также обмолвился о том, что летом приступает к съемкам очередной полнометражной работы, мы публикуем текст одного из наших студентов, посвященный великому французу.

Ландшафт -  пространство для сублимации человеческого страха, который нависает тучными гроздями, сгущается туманом абсолютно везде.Того истинного вселенского страха, который равен внимательному всматриванию в Ничто, Абсолютную Пустоту. Трансцендентный религиозный фастфуд, умытый воском и лаком как продукты на витринах каталогов, не является ответом, он изображает Пустоту миролюбивым, не осуждающим взором. Истинный же взор Пустоты кишит лавкрафтианскими слизнями немого крика от невыносимого ужаса созерцания Вечной Ночи. Плацебо культуры, религии, социальных игр в поддавки и миражей смысла не может неустанно скрывать оскал ощущения выскабливания осколков смоделированного мира из глазниц. Прямой взгляд в "Я" Пустоты пугает дробящимся зеркалом, отражающим только твое лицо.

Ландшафты, создаваемые фильмами Филиппа Гранрийе, избегают прямого описания. Все слова-предатели ютятся под языком, скукоживаются в потенциальных фразах, возможно не имеющих шанса на жизнь, кривляющихся в судороге лингвистического аборта. О фильмах Гранрийе не хочется говорить, их хочется смотреть, погружаясь в поистине свежие формы кино-повествования, избегающие навязчивого нарратива, пронзительно срывающиеся с шершавого шепота на физически ощутимый крик.

Изображение в его картинах, по словам Николь Брене, выступает не в роли репрезентации, дискурса или знака со шлейфом абсолютного смысла. Орудуя аффектами, аудиовизуальными сенсациями, фильмы Гранрийе существуют на территории, где изображение  пульсирует энергией некоего первоизображения, цепляющееся корнями за зоны внелингвистического и имманентного.

Гранрийе не работает с сюжетами, характерами или социальными конфликтами. Он исследует зоны предела изображения, погружаясь все глубже в коридор пластических состояний, вводящих наc на территорию Кино. Содержание строится не из информационного потока, а в соответствии с пластическими состояниями, в которые погружен герой. Мне кажется, это черта нового кино: сюжет создается не из смысловых блоков, которые вызваны поведением героя, а из череды пластических состояний и визуальных иероглифов, которые созданы за тем, чтобы эти элементы могли проявиться. История, мотивации и обстоятельства жизни героя не важны. Важно какого накала энергии может достичь изображение, и как не в фильме, а в нашем восприятии фильма герой будет ею (энергией) деформирован.

"Но те вопросы, которые поднимаю я, — более ментальны, более, что ли, архаичны. Это существующее в нашей душе разделение на насилие и нежность — вот что мне интересно. Мне кажется, что все истории уходят корнями именно в архаику.

Все эти вопросы о напряжении, энергии, скорости, телесности, восприятии." (Ф.Г.)

Филипп не обманывает себя иллюзией постижимости реальности. Его фильмы бьют нас лицом о пределы познания, оперируют состояниями нашего "непонимания" мира - пограничными зонами восприятия. Его герои подобно дикому животному рыщут взглядом в самых незаметных впадинах, истерично пытаясь хотя бы на мгновение собрать видимое в четкий образ, лишь для того чтобы снова захлебнуться под волной вибрирующего хаоса. Персонаж в его фильме никогда не сводится к тому, что мы о нем знаем, он такая же бездна, как и мир, в который он выброшен.

При кажущейся абстрактности повествования, режиссер задает максимально точные степени достоверности, точки документального наблюдения. При этом создается эффект потери почвы под ногами, и последующего ее обретения. Эдакий эффект волны, когда вы, качаясь и пульсируя, теряете ощущение реальности для того, чтобы тут же схватить ее с пущей силой.

Филипп Гранрийе в интервью Cahiers du Cinema говорил, что его мучает вопрос о причине нашей страсти к изображению. Он спрашивает, чем же еще является эта одержимость репрезентацией, как не попыткой открыть «ночь тела», плоть нашей мысли, и поднести ее к свету, ближе к лицу, чтобы полуслепым взглядом уставиться в загадку жизни.

Жиль Делез, рассуждая о Вольфсоне, предполагает, что тайной целью лингвистики является уничтожение языка. Мы попадаем в пространство, где пределом и идеальным развитием языка является его разрушение. Пожалуй можно перенести это утверждение и на киноязык . В таком случае идеальный фильм, возможно, стремится к разрушению, расслоению, расщеплению на микропиксели (на уровне как повествовательном, так и изобразительном) когда фильм спотыкается сам об себя, пестрит ожогами, запутывается сам в себе, взрывается. И лишь дойдя до пределов видения, провалившись в слепую зону, после непроглядного мрака и ошарашивающего света, перед нами предстанет то, что мы были не в состоянии увидеть. Возможно.

Михаил Ямпольский утверждает, что новый типа зрения, сверхзрение становится актуальным для художника, когда исчезает ясная иерархия, организующая мир. В тот момент, когда мир превращается в хаотичное нагромождение вещей, возникает необходимость в особой остроте видения. Также он пишет о том, что "для того, чтобы некая фиктивная сущность проявилась по ту сторону реальности, реальность должна погрузиться во тьму".

Фильмы Филиппа Гранрийе – лабиринты, погруженные во тьму, приглашающие к исступленному блужданию с меркнущим фонарем. Лишь изодрав глаза о непроницаемость ночи, мы научимся видеть в темноте, являющейся одновременно и входом и выходом. Мы должны вывернуть взгляд, изобрести новое зрение, чтобы покинуть пещеру и, орудуя различными средствами, донести весть о настоящем мире, манящей пустыне реального. Как?

Александр Рачинский

Возврат к списку

Наши партнеры